Тая сидит за швейной машинкой в ателье у рынка, где уже третий месяц не платят зарплату. За окном — октябрь, жёлтые листья, люди озверели, как говорит тетя Шура. Дверь распахивается, и входит мужчина в разорванном пиджаке: белая рубашка в красных пятнах, кобура с пистолетом на бедре, золотая цепь на шее. Тая отрывает пуговицу от его пиджака, она со звоном падает на пол, и он смотрит на неё волчьим взглядом серо-зелёных глаз. Это не вишневый сок, говорит он. Это кровь. Не моя.

Тая приехала из деревни, чтобы поступать, но денег не хватило — платный набор, она не знала. Вернуться стыдно, бабушка болеет, давление. Она шьёт чужие вещи, молчит, когда Лара прячется в кладовке, терпит подгоняющий голос тети Шуры. Но когда этот мужчина велит, а не просит, когда его ладони крупные и костяшки сбиты, она вдруг поднимает на него взгляд — впервые за долгое время не прячется сама....