Рита просыпается от веса трёх с половиной килограммов на груди. Клеопатра, её абиссинка, не прыгает как обычные коты — она опускается, как особа с расписанной походкой. Шершавый язык проходит по носу хозяйки, расчёска летит с тумбочки, телефон медленно катится к краю. Рита сдаётся и встаёт: тридцать один кот, четыре собаки, ипотечный дом, фриланс в айти-компании, корм, который уходит со скоростью триста рублей в день. Она варит кофе, гладит Терминатора — трёхлапого кота, который полгода назад бросался на сетку, а сегодня ест в метре от неё. Вечером она рыдает в подушку: умер щенок Матильда, и Рита не смогла ничего сделать.

Клеопатра начинает говорить. Не мяуканье — слова, прямые предложения, бархатный голос в голове. Она объявляет себя богиней, а Риту — своим инструментом, и дарит ей способность видеть болезни сквозь кожу: красное свечение вокруг органов, тление под шерстью. Рита прикасается к Джоконде — слепой сиамке с осуждающим взглядом, — и золотой свет льётся из ладони Риты, гасит угли в глазах, возвращает зрение. Жучку, старую дворняжку, она лечит десять минут, вылезая потом из вольера как выжатый лимон. Но Батона, её рыжего пса, который прячется от целлофановых пакетов в будку — Батона она не может. В его голове стоит бордовая туча, и свет обтекает её, как вода камень....