Мирослав вошёл в Яшмовый Свод под чужим именем, с сединой в волосах и морщинами на лице, выведенными алхимией. Документы старого образца, крапивные онучи, деревянный посох — всё это должно было убедить подгоренцев, что перед ними пожилой учитель погибшего алхимика. Но маскировка оказалась лишь первым из испытаний. В подземном городе, где яшмовый свод заменяет небо, а эхолисы на плечах местных дороже любых драгоценностей, чужак остаётся чужаком — вежливо обходят стороной, за спиной шепчутся, в глаза не смотрят. И всё же он добрался до Сталии, бывшей Малины, своей первой товарищи по пути, теперь — матроны Яшмового Свода, матери восьмерых детей, вдовы, хранительницы Зала Предков. Она приняла заказ на доспех, который он описал загадкой, узнала его по старой привычке постукивать пальцами, обняла — и тут же отступила в дистанцию власти. Потому что в подгорье нельзя просто быть другом. Нельзя просто быть.

Мирослав всегда двигался вперёд, к цели, к совершенствованию, к вечности, которую обещало девятихвостое пробуждение. Он строил Империю, не замечая, что товарищи устали ждать. Он отмахнулся от вестей о грядущей беде, от просьб отступить от дел, от намёков девушки, которая любила его, когда он её не замечал. Слепота эта стоила ему меча в спине, друга-убийцы, смерти озера. Теперь, в новом теле, он снова не видит — пока Сталия не открывает ему тайный ход в покои, не рассказывает о предательстве, не произносит фразу, от которой кровь стынет в жилах: ты сам во всём виноват. Не в убийстве, нет. Но в том, что друзья не нашли другого выхода, кроме как убрать преграду на пути к бессмертию, которое он сам им внушил....