Никита принял решение: он открыл молнию красной сумки прямо перед носом земского старлея и показал ему грязные кроссовки, вонючую спортивную одежду и полупустую бутылку воды. Тубус стоял рядом, его копыта нервно постукивали по асфальту, а рожа выражала такое же ошарашивание, какое чувствовал сам Никита. Байкеры в шлемах вытянули лица, седой старлей и оливковый коп из соседства принялись выяснять, кого из нарушителей забирать себе, и в этой суете Никита успел прошептать сатире, что настоящая сумка спрятана в пожарном ящике чёрного хода театра. Тубус кивнул, но тут же рванулся вперёд, схватив стажёра милиции, и зелёная молния ударила по нему дважды, дав Никите шанс рвануть в подворотню.

Он хочет выжить в этом мире, который оказался совсем не похож на равнодушные попаданческие романы, которые он презирал ещё на Земле. Здесь у него псешья голова, пришитая вместо человеческой, тело, помнящее чужие боевые рефлексы, и долг за эту операцию перед каким-то графом Татищевым. Его сестра где-то здесь, в заложниках у обстоятельств, а единственный, кто пока что не пытался его убить или сдать, — сатир Тубус, который тащил его через крыши, прикрывал от пуль и терпеливо ждал, когда пройдёт затор. Никита не знает, кем был этот Пол до него, но чувствует, что ведёт себя чересчур уверенно для курьера, провалившего задание, и это либо остатки чужой памяти в мышцах, либо отчаянная игра, в которую он вынужден вступить....