Сюрреалисты лишились иллюзий, что поэзия спасёт от мира. В 1924 году Андре Бретон и его товарищи выстроили движение на обломках дада, веря, что автоматическое письмо и гипнотический транс раскроют языку его чародейскую суть. Но капиталистическое безумие не отступило — оно приспособилось. Эрос, некогда подавляемый целомудрием, теперь беззастенчиво эксплуатируется рыночной тиранией. Желание, которое сюрреалисты считали двигателем освобождения, превратилось в рычаг подчинения. Мгновение, способное вобрать вечность, уступило место гипнотическому рабству экранов.

Бретон и его единомышленники оказались людьми, для которых мысль не отделима от действия. Они не могли удовольствоваться эстетическим бунтом, когда речь шла о тюрьмах, армии, колониальных расправах. Их манифесты — не литературные упражнения, а инструменты диалектического разрушения. Но именно эта неразрывность поэзии и революции стала их уязвимостью: мир, который они отвергали, научился переваривать отрицание, превращая протест в товар. Буржуазная свобода поглощала даже самые радикальные жесты, оставляя сюрреалистов перед выбором — либо повторять себя, либо искать новые формы сопротивления....