Яна Соколова стоит в пустом коридоре клиники, рука замерла у приоткрытой двери ординаторской. За створкой её муж Павел обсуждает с её ученицей Вероникой, как отстранить её от работы и от жизни. Он называет Яну токсичной для бренда, вспоминает смерть двенадцатилетнего Никиты как удобный повод, произносит о её бесплодье с тем презрением, с которым раньше говорил о закупках. Яна не врывается внутрь. Она включает диктофон, записывает, уходит. Стерильный коридор пахнет её обычным миром — формалином, страхом, собственной беспомощностью, которую она шесть месяцев пыталась смыть со рук.

Она выстроила отделение с нуля, выбивала аппараты, отбирала врачей, стояла по двенадцать часов у стола, пока сводило икры. Клиника стала детищем, когда её тело трижды отвергло ЭКО, а муж предложил заменить ребёнка проектом. Яна запретила себе чувствовать после смерти мальчика, заперла боль под амбарный замок, ушла в работу. Теперь работа уходит к ученице, муж снимает квартиру ближе к центру, а она сидит в темноте двухсотметровой квартиры и пытается найти в себе хоть что-то — злость, боль, желание кричать. Внутри только холодный медицинский интерес к тому, как долго он ещё сыграет роль заботливого супруга....