Квилл решила, что пальто сводной сестры и чёрное платье до колен — достаточная броня, чтобы проникнуть на чтение в чужом городе. Она ошиблась. Тридцать мужчин в костюмах обернулись, когда она прошла к последнему свободному стулу, а лектор — седой профессор в роговых очках — замер, словно на его аккуратный текст попало чернильное пятно. Книга Маргарет Этвуд в её сумке стала камнем в огороде этого патрицианского городка. Мужчина рядом наклонился и сказал, что ей здесь не место, но в его васильковых глазах не было презрения, только изучающее любопытство, словно он разглядывал карту с неизведанными маршрутами.

Она родилась с чернилами в венах, как сама говорила, и это не метафора, а диагноз. Руки в чернильных пятнах, комната в стикерах и кофейных чашках, мать, которая ушла в пустоту, оставив дочь одну в трущобе на десять лет. Квилл писала, чтобы не умереть, и пряталась в вымышленных мирах, забывая есть и теряя счёт дням недели. Её сводный брат вытащил её в особняк отца-нациста, но золотые клетки не лечили. Она искала то, чего не могла найти в этой жизни, и ненавидела себя за то, что всё ещё надеялась....