Лёша Воронов решил, что позвонит маме из следующего района. Пусть лучше он расскажет об отчислении по телефону из чужого города, а не из собственной комнаты — так проще для них обоих. Он сел в старенький ПАЗик, который полз между районными центрами по дороге, у которой нет официального названия, и смотрел в окно на бесконечную августовскую гречиху. В салоне пахло нагретым пластиком и чьей-то едой из пакета. Рядом у окна сидела девушка с короткими тёмными волосами и читала с телефона, не поднимая глаз. Сзади Димон уже двадцать минут не замолкал в трубку про концептуальный корпоратив со средневековьем. Мужик в камуфляже смотрел в окно так, будто руки его знали, что делают, даже когда ничего не делали. Лёха думал о маминых трёх секундах молчания и о том, как в этих секундах умещается вся усталость, которую он не умеет исправить.

Лёше двадцать, и у него нет ни специальности, ни ответа на вопрос зачем. Он вылетел со второго курса не потому, что ленился — ленился тоже, но это было следствие. Причина была в том, что в какой-то момент он перестал понимать, зачем именно этот факультет, именно эта жизнь, и этот вопрос оказался сильнее любого зачёта. Он умеет только одно — замечать людей, угадывать по мелочам, кто они. Практической пользы ноль, но отключить невозможно. Сейчас он заметил, как девушка рядом поправила резинку на запястье, как мальчик у окна взял печенье у матери и снова уставился в поле с полным довольством, как иконка на приборной панели раскачивалась в такт дороге, а водитель на дорогу не смотрел. Лёха сидел среди этих мелких живых подробностей и не знал, что через минуту всего этого не станет на одну секунду....