Сергей прожил с Анной пятнадцать лет душа в душу, и ему казалось, что делить им больше нечего — пока в их лагерь у промывки не прибился Павел. Городской, белолицый, с липким взглядом слепня, он садился у их костра позже всех, смотрел на Анну и угощал её яблоками из дома. Анна отказывалась, но однажды взяла дольку — и в лице её дрогнуло что-то давно забытое, детское. Сергей кричал на жену у огня, гнал её спать, сам не понимая, отчего горит шея. А ночью нашёл её ладонь в темноте и сжал крепко, ища опоры. Пальцы остались неподвижными, каменными. Она ушла куда-то за реку, к той белой берёзке, о которой ей говорил чужой человек у ручья.

Он был человеком тяжёлым, неповоротливым, привыкшим к ледяной воде в лотке и к пустым вечерам, когда тайга дышит за спиной тысячами веток. Ревность пришла к нему чужая, незнакомая, как болезнь. Сергей не умел говорить ласково, не умел удерживать жену словом — умел только сжимать кулак и молчать, глядя на золотую пыль, которая не складывалась в жизнь. Когда Павел протянул руку к плечу Анны, Сергей поднялся, и одного его взгляда хватило. Но защитить — не значило вернуть. Он чувствовал это, лёжа без сна и слушая, как ровно дышит жена, будто ничего не случилось....