Гал покидает Берлин в марте тридцать третьего, когда нацисты громят мастерские его друзей, а его самого объявляют «дегенеративным художником». На борту «Сьюдад де Махон» он вместе с женой и любовницей — тремя лицами, спрессованными в каюту третьего класса, где палантин заменяет стену. Морская качка разлагает время на фрагменты: прошлое врывается из желудка Ары, настоящее тонет в машинном грохоте, будущее ещё не обрело имени. Остров Ибица приближается как тёмная полоса, а порт встречает их розовой раковиной улитки — домами, сложенными один поверх другого под стеной старой крепости. Но за этим великим удивлением города скрывается другое: немецкие эмигранты, свастики над головами, разговоры о фюрере за кофейными столиками. Бегство из одной катастрофы увело их прямо в зарево другой.

Гал — дадаист, фотограф, танцор — привык превращать раздробленность в метод. Ещё в Берлине он собирал из обрывков фотомонтажи, теперь же сам оказался обрывком: без языка, без денег, без привычного себя. Его бигамия — не буржуазный компромисс, а анархистская дисциплина, требующая обуздывать ревность как собственнический инстинкт. Но свобода, которую он проповедует, сковывает сильнее оков: чем пылче влечение к Аре, тем дальше она, чем равнодушнее Малышка, тем ближе её присутствие. На Ибице он фотографирует белые кубические дома с тем же упоением, с каким прежде снимал обнажённые тела — ищет в них ту же hyle, первичную материю, где дух и тело ещё не разошлись. Но его наблюдательность — это и слепота: он видит архитектурный гений крестьян, не замечая, что сам стал беженцем среди беженцев, играющим роль курортника....