Париж, 1950 год. Даниэль выходит из киноклуба на улицу Дантон со звоном в ушах и горьким привкусом поражения. В зале его слова о новом кино утонули в свисте и возгласах, а собственные идеи вернулись к нему проспиртованным эхом. Он шёл мимо табличек и объявлений, уже видя будущий фильм целиком — от титров до конца: дискуссия о кино станет самим кино, зритель выйдет из зала с мигренью, а плёнка превратится в поле битвы между словом и изображением.

Исидор Изу пришёл в Париж из румынского Ботошани с уменьшительным именем, которым звала его мать. Он верил, что слова иссушают душу, что поэзия Гомера и Бодлера исчерпана, что буквы способны заключить в себе то, чего не выразит ни один словарь. Его манифесты ломали привычную речь, его фильмы требовали разрубить связь уха и глаза. Он хотел, чтобы кинематограф пожрал собственные кадры, чтобы звук пришёл извне, как галстук из слюны на слоновьем бивне. Окружающие видели в этом декадентство или анархию, а он видел единственный путь вперёд — через разрушение того, что обожралось и ожирело....