В мастерской пахло гипсом и остывшим кофе. Ева стояла в халате, который когда-то был синим, и лепила второй глаз ангелу, требуя от него, чтобы он не косился. Ангел молчал — идеальный собеседник, не советующий отпустить и жить дальше. За окном лил октябрьский дождь, а на верстаке справа лежал кремовый конверт с золотой каёмкой, который она не открывала десять дней. Сегодня было двадцать пятое октября. Где-то в четырёх километрах её бывший муж говорил «да» другой женщине, а подруга звонила и тараторила про бар на Малой Морской, про сорокалетнего незнакомца и про то, что у Евы всегда есть отмазка — на случай, если захочется уйти через двадцать минут.

Ей сорок один год, и она реставратор. Этими руками — с мозолями от шпателя, с пятном от олифы, с обломанными ногтями — она вернула лицо десяткам ангелов, сфинксам на набережной, Мадонне из частной коллекции, которую испортили валиком. Никто не возвращал лицо ей. Бывший муж ушёл к двадцатипятилетней практикантке, вывез вещи, пока Ева была на объекте, и оставил записку из трёх предложений с одной ошибкой. Приглашение на свадьбу он дописал от руки: «Ев, приходи. Мы же взрослые люди». Это «мы же» означало, что она уже такая старая и понимающая, что ей даже не должно быть больно. Она не мебель, и ей было больно....