Мария Ларреа выросла в служебной квартирке театра Мишодье, где мама по вечерам смотрела американские фильмы, а отец, хранитель театра, возвращался после спектакля с вином в крови. Детство пахло тушеными бобами и чёрными чернилами каракатицы — лекарством, за которое мирилась с болезнью мать. Каждую ночь она засыпала под аплодисменты зала, зная, что за тонкой дверью лотерея: либо скрип пружин дивана, либо оскорбления и тишина матери. Она училась не замечать, училась быть счастливой дурой — пока однажды не поняла, что слово «счастливая» может быть приговором.

Виктория, мать Марии, появилась на свет в бетонном бункере на галисийском побережье, где Долорес колола осьминога и молилась о сыне, а получила дочь. Монахини назвали её Викторией — первой победой над адом, — но красота её была не католической, и монахини отворачивались. Девочка отделяла белки от желтков лучше всех в монастыре и верила, что недостаточно молится, недостаточно хороша. Потом пришла настоящая мать — Хосефа, бывшая проститутка из Бермео, — и Виктория улыбнулась: улыбка осталась без ответа. Хосефа приехала в Бильбао за морскими уточками и бриллиантами, а нашла конкуренцию и набранные килограммы. Единственная фотография Хосефы в медальоне перестала быть похожей на неё....