Маша потеряла двадцать три года. Не сразу, а одним сообщением в пустом салоне, когда сумерки уже догорали за окном. Марина прислала фотографию — Костя обнимает юную девушку с фарфоровой кожей, поправляет ей пряди, вытирает слёзы салфеткой в полупустом кафе. Потом видео. Потом голос подруги, дрожащий от ужаса: «Я же знаю, как ты относишься к измене». Маша сидела в темноте квартиры, кусая щёку до крови, пока ключ повернулся в замке и мокрый муж не вошёл в комнату. Он молчал. Потом сказал, что девушку зовут Светлана. И что это его дочь.

Маша всегда знала, что такое верность. Она выстроила её по кирпичику — из ливня, в котором Костя накинул ей на голову свою мокрую куртку, из мандаринов и ромашек в больничной палате, из чашки со сколом у ободка, которую он отказывался выбрасывать. Она помнила, как он прыгал под окнами роддома, крича про наследника. Как вез журнальный столик из другого города, словно сокровище. Эта память держала её в кулаке, не давала развалиться, когда бизнес трещал, когда сын уезжал, когда вечера становились тише. Верность была её работой и её отдыхом, привычкой дороже любой другой....