Он сидел на кухне в половине третьего ночи, третьи сутки без сна, когда из гостиной донёсся детский голос. Папа. Ты где. Я не вижу тебя. Он знал эту комнату в конце коридора — там до сих пор стояла маленькая белая кроватка, там пылились брошенные игрушки, там лежало одеяло, которое он не смог постирать, потому что оно хранило запах её волос. Он встал, колени подогнулись, и пошёл по скрипучим половицам к двери, приоткрытой на ширину ладони. Из щели тянуло мёртвым холодом. Он тронул створку, и тишина внутри звенела в перепонках. Потом раздался смех — переливчатый, радостный, так смеются дети в прятки — и тут же оборвался. Топот босых ног пробежал по комнате и замер. Он переступил порог, оглядел пустоту, закрыл глаза с облегчением. В эту секунду на кухне позади него погас свет. Папочка, — прозвенело у самого уха, и влажное дыхание пахло раскопанной землёй.

Этот человек — отец, потерявший дочь. Вина съедает его заживо, она выступает в дверном проёме в образе мёртвой дочери, не даёт закрыть глаза. Он пьёт уже не ради опьянения — желудок сводит от тошноты, — а чтобы занять дрожащие руки. Он не просит помощи, не ищет объяснений, он просто не может не идти на зов, хотя вся кожа кричит, что за дверью не то, за кем он скучает. Его страх не перед смертью — перед окончательным признанием, что он не уберёг....