Ему приказали вернуть ключи — и он мчится через ночную Сибирь, давя педаль в пол, не спав двое суток. Александр Хьюстон, десять лет державший внутри себя Зверя запертым, теперь слышит его голос впервые: рваные слова, требование, голод. Ключ от квартиры 182 жжёт карман — ключ от двери, которую он оставил открытой после того, как почти убил женщину, чьего имени до сих пор не знает. Она сказала «проснись» — и он проснулся. Она сказала «возбуждайся» — и Зверь вырвался. Теперь Хьюстон боится одного: что за дверью тринадцатого этажа — пустота, тело, или та самая, которая выкрикивала его имя, пока он ломал её двенадцать часов.

Зверь не умеет убеждать — он рычит, скулит, требует. Но сейчас он говорит, и Хьюстон слушает, потому что сам не знает, зачем едет. Не за прощением — он не верит, что оно существует. Не за спасением — он давно не спасатель. Едет потому, что ключ вернуть надо, потому что дым последней сигареты кончился, потому что снег тает на лобовом стекле, а тринадцатый этаж светится впереди. Иркутск встречает его разбитым домофоном, скрипучим лифтом, запахом сырости — всё как тогда, только теперь он не Зверь на цепи, а кто-то, кто дрожит за рулём, не в силах выйти из машины....