Вера стоит в коридоре больницы, и в трёх шагах от неё — мужчина в той самой тёмно-синей рубашке, которую она подарила ему на день рождения. На его шее её подвеска, полумесяц с сапфиром, снятый пять лет назад в ЗАГСе. Его ладонь всё ещё лежит на талии другой — молодой, гибкой, с волосами цвета воронова крыла. Вера сжимает в кулаке рисунок дочки: три дерева, высокий папа, чуть ниже мама, маленькая берёзка. Наша семья. Она сжимает до хруста и швыряет ему в грудь. Он не ловит. Двадцать лет — и она выходит на улицу, не бежит, идёт, чеканя шаг, пока ноги не подкосятся у тополей. Ночной воздух пахнет сырой землёй, а на скамейке рядом садится незнакомый хирург с чемоданчиком, не задаёт вопросов, просто сидит.

Дом встречает тишиной, густой и липкой, такой бывает, когда кто-то умер. На столе остыл куриный суп — она солила чуть меньше, у него давление. Рядом кружка с потрескавшейся эмалью: «Мой дом там, где ты». Вера стоит на кухне и видит его везде: у плиты в спортивных штанах, за столом, теряющего переносицу от усталости, несущего Милану на плечах. Она сползает на пол, прижимает его подушку к лицу, вдыхает запах одеколона и чего-то родного, только его. В прихожей звякает ключ, она подскакивает, бежит к двери — на пороге отец, и она уткнулась в плечо, плача, потому что единственный мужчина, который был её стеной, теперь по ту сторону....