В лодочном сарае на краю базальтового причала четыре четырнадцатилетние девчонки из гитарного кружка сидят на полу в темноте, скрестив ноги. Старенький магнитофон жуёт кассету, и из проржавевших динамиков вырывается тяжёлый рифф — американский хип-хоп, привезённый контрабандой через пусанский порт. Со Ын сидит ближе всех к колонке, её ладонь лежит на гудящей деке, пальцы отбивают ритм по трухлявой доске. Она не просто слушает — она вгрызается в структуру бита, разбирая синкопы так, как когда-то её отец разбирал чертежи корабельных шпангоутов. Подруги замирают, когда Со Ын открывает рот и начинает читать вслед за пластинкой — низким, хриплым голосом, который не подходит ни её возрасту, ни этому рыбацкому захолустью на краю Кореи. Где-то за стеной из рассохшихся досок шумит тёмный пролив, а мачеха считает, что в сарае водятся духи утопленников.

Со Ын — дочь инженера, который когда-то чертил сейнеры для глубоководного промысла и верил, что точность держит человека на плаву. Кризис 1997-го разорил верфь, отец запил, продал очки в серебряной оправе и привёл в дом женщину из портового притона. Теперь он сидит в углу на циновке и смотрит на дочь с той же равнодушной точностью, с какой сверял чертежи. Со Ын унаследовала от него не жестокость, а вот это — способность видеть скрытый каркас вещей. Она разбирает английские тексты по словарю, найденному на чердаке у деда, ломает свой речевой аппарат, чтобы звучать как голоса с кассет. Дед Кан Чхоль Мин, мастер по традиционным инструментам, учит её игре на комунго и говорит, что настоящая музыка живёт в паузе между ударами. Бабушка вешает ей на шею серебряную пластину с янтарём — оберег от шаманов у подножия вулкана, который призовёт защитника, если грань между мирами рухнет. Со Ын не верит в духов, но пластина греет кожу, и она не снимает её....