Летом сорок первого лейтенант Ларин появился на фронте с семью классами образования и знаниями, которых не бывает у двадцатилетнего. Он говорит по-немецки без акцента, читает немецкую оборону как открытую книгу, предлагает решения, которых нет в советских уставах. Рядовые доживают до Ржева. Командиры начинают записывать. Кто-то вызывает в Москву, кто-то — в штаб армии. Кто-то проверяет, не шпион ли.

Ларин записывает в тетрадь имена погибших и думает: тридцать два месяца впереди, и он знает, какие они будут. Не потому что везунчик. Потому что уже проходил. Теперь он ходит по тонкой грани: делать то, что спасает людей, — и не дать системе заметить, что он слишком много знает. Потому что в сорок втором году выживание батальона и выживание одного странного лейтенанта — пока ещё разные задачи. И обе решаются не по уставу.