Анна Владимировна стояла у доски в аудитории триста два, намертво сжав в пальцах кусочек мела. Земля уходила из-под ног, воздух сгустился до невыносимой плотности — так пилоты описывают «серый саван», когда на высоте три тысячи метров поле зрения сужается до точки. Но Анна не летала. Она преподавала английский на закрытой авиабазе, и причиной её шторма сидел на последней парте. Майор Глеб Громов, командир эскадрильи, ещё вчера прижимал её к стене в тёмном коридоре общежития так, что у обоих захватило дыхание, а сегодня обвинил в интрижке сурсантом — прилюдно, грязно, завернув ревность в изящный армейский сарказм. Десять пар глаз следили за каждым её движением. Она сняла бутафорские очки и положила их на журнал. Обиду внутри сменила полярная ярость. Если этот упрямый майор ждал слёз и бегства — он плохо выучил её уроки.

Громов привык укрощать сверхзвуковые машины, но перепутал небо с этой женщиной. Он встретил её три недели назад в кабинете полковника Серова, откровенно оценил с ног до головы и заявил полковнику: слишком красивая, в группе гормональные молодые парни, нужен предпенсионного возраста преподаватель. Анна ответила, что грош цена его дисциплине, если бойцы дерутся из-за юбки, и поинтересовалась — он боится за них или за себя. С тех пор между ними шла война: он давил холодом и сарказмом, она отвечала ровным тоном и точными ударами. На базе царили запах жжёного керосина и мокрой хвойной смолы, рев истребителей на взлёте, строгий пропускной режим. Анна носила тяжёлую сумку со словарями, обувала каблуки назло условностям, рисовала на доске схемы крыльев идеальным каллиграфическим почерком. Глеб нёс её сумку к комнате тридцать два, ждал у ворот, сжимал при прощании горячую ладонь с мозолями от штурвала — и злился на собственное нетерпение....